Я прервал вызов. Аппарат обладал функцией ожидания, а это значит, что, находясь на связи, вы не отключаетесь от новых звонков и принимаете их. Сын, видимо, звонил в тот момент, когда я сам связывался с домом, и наши звонки блокировали друг друга. Выждав немного, я снова позвонил и снова попал на автоответчик. Я повторил процесс, пояснив Кристиансену, что мне звонил Кевин и я пытаюсь установить с ним связь.

После четвёртой попытки я капитулировал. Не исключено, что я поторопился. Вполне вероятно, что для регистрации звонка требуется пара минут. Я вернулся в меню к «ВХОДЯЩИМ», но под номером 1 по-прежнему значился мой домашний телефон. Я нажал кнопку «Время вызова», и на дисплее появились цифры 4:42. Бросив взгляд на панель, я увидел, что часы показывают 4:48. Это означало, что Кевин действительно звонил из нашего дома на Кливленд-парк.

Если это так, то почему никто не отвечает?

— Мистер Каллахан, — сказал Кристиансен, — а вы уверены, что это был один из ваших мальчиков?

— Абсолютно уверен, — ответил я дрожащим от волнения голосом. — Это был Кевин.

— Но как вы можете различить, если они близнецы и всё такое?

— Тембр голоса был таким, как у Кевина, — выпалил я, не желая объяснять, что Кевин по большей части обращается ко мне «папа», а Шон ограничивается кратким «па» и его голос при этом звучит весьма воинственно.

— Надо же, — недоверчиво буркнул коп.

И вдруг я засомневался. Может, это всё же был Шон? Подобная неуверенность меня встревожила.

— И что он сказал? — не унимался Кристиансен. — Что с ними? Где они?

Я вывел джип на дорогу и надавил на акселератор, вливаясь в движение. Я ничего не ответил полицейскому, спросив себя: Так что же сказал Кевин? Он сказал «папа». Голос сына звучал в моей памяти, был для меня сладчайшим, сулящим надежду эликсиром.

Папа.

Я включил телефон и позвонил домой. Едва дождавшись последовавшего за сообщением автоответчика сигнала, я выпалил:

— Кто бы ни был с мальчиками, прошу вас поднять трубку. Очень прошу…

* * *

Вскоре после рождения сыновей Лиз и я оказались настолько занятыми, что завели привычку не отвечать на большинство звонков, доверив это автоответчику. Услышав, кто говорит, мы поднимали трубку, если могли и… если хотели. Друзья и родственники знали об этом, так же как и с полдюжины человек на телестудии. Сообщения часто начинались словами: «Алекс… если ты дома, сними трубку…» — или: «Лиз, это мама. Можешь не отвечать, я всего лишь хочу сказать тебе…»

В доме стояло несколько телефонов, но жизнь вращалась вокруг аппарата на кухне. Он ютился на маленьком красном столике, который Лиз приобрела на распродаже. Это был старый бежевый аппарат с длиннющим черным проводом, имевшим обыкновение путаться и кучей валяться на полу. Рядом с телефоном стоял прямоугольный автоответчик с красной сигнальной лампочкой. Мигание лампы означало, что аппарат имеет сообщения. Я представил, как из небольшого динамика машины по кухне разносится мой голос:

— Кев, Шон, если вы дома, снимите трубку. Говорит ваш папа. Просто снимите трубку.

Ничего.

Над телефоном висела доска, нижний край которой был вымазан зелёной краской. Это Шон, едва начав ходить, упражнялся в живописи. После отъезда Лиз пробковый квадрат превратился для меня в хранилище счётов из прачечной, газетных вырезок, меню ресторанов с обслуживанием навынос, листков с нацарапанными на них именами и номерами телефонов. Здесь же были пришпилены фотографии, образцы детского творчества и старые лотерейные билеты. Дни моих дежурств обозначались на нём красными кружками. Эта поистине безумная коллекция разрасталась с пугающей быстротой.

— Снимите трубку, — молил я. — Снимите, пожалуйста.

Машина заработала, и я снова услышал свой голос:

— Привет, вы звоните…

Я попытался представить личики Кевина и Шона столь же отчётливо, как и дурацкую пробковую доску, но почему-то не смог.

— Что вы делаете? — спросил Кристиансен.