— Он начал подавать ходатайства об освобождении чуть ли не в первый год пребывания в психушке, но до девяносто четвёртого года никакого толку от этого не было. Лишь в девяносто четвёртом году комиссия по освобождению впервые рассмотрела его дело, хотя Байрон был образцовым, можно сказать, идеальным пациентом, получая учёные степени и всё такое прочее. Несмотря на то, что он убил своего отца, сообщает мой источник, копились горы и горы материалов о страданиях Байрона, которые он претерпел от рук папочки, будучи ребёнком. Никто в это, конечно, не верил, но всё же…

— Этот человек умер, а члены комиссии просто не могли отмахнуться от подобных заявлений, — заметил Пинки.

— Верно. Поэтому, когда в девяносто пятом году снова встал вопрос об освобождении, в комиссии уже не было единства. А когда один из членов комиссии вышел в отставку или помер — мой источник точно не помнит, — ситуация изменилась, и в девяносто шестом комиссия решила, что Байрон нормален или по меньшей мере нормален настолько, чтобы не быть угрозой для себя или общества. Одним словом, настало время вернуть его в мир.

— Что же их заставило изменить первоначальную точку зрения?

— Время, — ответила Иезавель. — Что же ещё? Во-первых, он сидел действительно долго. Во-вторых, существовали заявления, что Байрон в детстве претерпел страдания от рук Клода. Не забывайте, что в то время люди все ещё покупались на подобную ерунду. В-третьих, преступления он совершил, будучи несовершеннолетним. И он ведь так хорошо учился… Комиссия решила, что убийство отца было результатом… хмм… сейчас… «временного помешательства» и Байрон Бодро вряд ли когда-нибудь повторит подобный поступок.

— Байрон с кем-то подружился в этом заведении? — поинтересовался я.

— Так и знала, что вы это спросите, — сказала Иезавель.

— И?..

— Вас интересует Чарли Вермильон, не так ли? Вы хотите знать, кто был самым близким другом Байрона? Отвечаю. Байрон проводил очень много времени в обществе Чарли. Начнём с того, что Чарли посещал Библейскую школу. А это была не просто школа, как говорит мой источник, а очень тесное сообщество. Крепко сбитая группа. Байрон, помимо всего прочего, выступал для своих учеников в качестве домашнего адвоката. И не только для них, надо сказать. Помогал им составлять ходатайства, сводил с профессиональными юристами. Я не додумалась спросить, кто входил в эту тесную группу. Вы хотите это узнать?

— Да, было бы неплохо, если бы ты смогла это выяснить, — ответил я.

— Связь всё время прерывается, — пожаловалась Иезавель. — Да, кстати, а где вы сейчас?

— Неподалёку от Хуома.

— Ничего не слышно. А теперь я мчусь к подружке смотреть ящик. Звоните завтра, — закончила она и бросила трубку.

— Хм-м… — протянул Пинки. — Эта юная леди — настоящий динамит. Надо сказать, благодаря Максу, его другу Сэму и Иезавель мы сумели узнать довольно много.

— Да.

— Вполне вероятно, что список слушателей Библейской школы откроет для нас новые возможности.

— Не исключено.

— Вы как-то подозрительно притихли. Может, размышляете о своём ночном походе к этому колдуну? Если так, партнёр, то ничего глупее придумать невозможно.

Мы проехали мимо автозаправочной станции, где торговали произведениями искусства в стиле «суперреализма». От фотографий эти рисунки на стекле отличались лишь тем, что все, даже самые мельчайшие детали изображения находились в фокусе, а краски были чрезмерно яркими. Леса, птички и голубые горные потоки. Неотъемлемой деталью многих рисунков был звёздно-полосатый флаг, а на некоторых присутствовал даже один из символов Америки — белоголовый орлан. Каждый из рисунков на стекле имел свой источник света, и все они ярко сияли, привлекая массу самых разных летающих насекомых. Пара женщин внимательно изучала один из рисунков, а продавец — мужчина в шортах и майке-безрукавке, сидя на складном стуле, безмятежно потягивал сигарету.

Некоторое время мы катили в приятном молчании. Затем Пинки врубил аудиосистему. Послушав с минуту станцию французской музыки «Босолей», он вырубил звук и сказал: