— В некоторых случаях да, поскольку иногда при выписке выдвигаются определённые условия. Например, им строго предписывается проводить амбулаторное лечение. Но это, если можно так выразиться, — пограничная область, отличная от условно-досрочного освобождения в криминальном смысле. Если больные прекращают амбулаторное лечение или перестают принимать лекарство, мы почти не имеем возможности вмешаться.

— Вы сказали, что обязаны их отпустить…

— И в этом отношении мы обладаем весьма слабыми ресурсами, — печально покачал он головой. — Серьёзным ограничением, например, является примитивная нехватка мест. Когда количество пациентов достигает критического числа, мы стремимся перевести часть из них в категорию так называемых привилегированных больных, поскольку не располагаем достаточным числом служащих, чтобы поддерживать для всех более строгий режим.

— Привилегированные больные?

— Да. Так поступают во многих учреждениях подобного рода. Врачи решают: можно ли выписать больного? Способен ли пациент существовать без постоянного контроля? Сможет ли принимать пищу в обществе других людей или его следует держать в своей комнате? Сможет ли самостоятельно принять душ? Кроме того, без системы поощрения мы просто не в силах добиться хорошего поведения пациентов.

— И высшей формой награды является освобождение.

— Абсолютно верно. И мы должны выписывать людей. Такие решения принимают суды, если мы не можем привести убедительные доказательства того, что пациент серьёзно болен и представляет угрозу как для себя, так и для других лиц. Человек может вести себя антиобщественно и готов совершать разного рода безобразия, но, если он не сумасшедший, мы обязаны выдать ему, фигурально выражаясь, автобусный билет. Поскольку он имеет право на личную свободу даже в том случае, если является мерзким сукиным сыном. — Доктор выдержал паузу и закончил: — Смотри процесс «Фоуш против штата Луизиана».

Я послал ему одобрительную улыбку и сделал пометку в записной книжке, размышляя, каким образом перевести беседу на каннибала Чарли, не положив при этом конец разговору. Но Андертон, похоже, вошёл в раж.

— Проблема в том, — доверительно склонился он ко мне, — что наши пациенты, подобно заключённым в тюрьмах, целыми днями строчат заявления в суд. Какой-нибудь ясноглазый адвокат, только-только вышедший из детского возраста, помогает им подавать ходатайства об освобождении на основании того, что нарушаются их конституционные права. Собирается комиссия. Члены комиссии не хотят выпускать парня, прекрасно зная, что этот осел снова попадёт в беду. Но этого недостаточно. Мы можем выступать против освобождения, но суд в своих решениях не базируется на допущениях — пусть даже научных. В большинстве случаев нам предписывают отпустить пациента. У нас нет иного выбора.

И тогда я решился запустить пробный шар:

— Как в том случае, несколько лет назад… Как его там?

— Имя не имеет значения, — рассмеялся Андертон. — Как я уже сказал, подобное происходит каждый день.

— Я имею в виду убийцу двух маленьких мальчиков. Где-то на Западе.

Андертон опустил плечи и, потупившись, устало произнёс:

— Чарли Вермильон. Вот видите? Мы можем вырастить из всех наших пациентов лауреатов Нобелевской премии, но нас все равно будут попрекать Чарли Вермильоном. Бросать его нам в физиономию, фигурально выражаясь. Он являет собой самый яркий пример того, о чём я вам только что сказал.

— Не могли бы вы пояснить ещё раз?

— Чарли Вермильон страдал сильным психозом. Его болезнь носила хронический характер и, скорее всего, была неизлечимой. Склонный к насилию педофил, общественно опасная личность. Без вопросов. Но в условиях нашего учреждения и с помощью правильно подобранных лекарств Чарли Вермильон стал образцовым пациентом.

— И вы считали, что ему можно доверять?

— Абсолютно. Парень пользовался у нас всеми привилегиями. Впрочем, — усмехнулся Андертон, — по нашей территории не бегают детишки.

— И как же он к вам угодил? — в тон ему спросил я.

— Напал на ребёнка, — немного подумав, ответил Андертон. — Это произошло в туалете. Насколько я помню, отец пришёл на помощь сыну, и Чарли довольно сильно порезал папашу.

— Порезал?