— Но ведь никто из них не осведомлен так хорошо, как я, о ваших пристрастиях, милорд.

«Да, тут он абсолютно прав», — признался себе Дэймон.

— Сэр, прошу меня простить, — добавил Корнби, — но можно я повешу на место ваш сюртук?

— Ну, разумеется.

И пока Корнби вешал его одежду в гардеробной, виконт неторопливо отпил глоток бренди.

Возвратившись, слуга многозначительно взглянул на бокал со спиртным, который Дэймон держал в руке.

— Мы начинаем раньше в этом году, милорд?

— Нет, мы не начинаем раньше. Я просто решил пропустить стаканчик перед сном.

— Я заказал бочку лучшего бренди, как вы и просили.

— Очень хорошо.

Вообще-то Дэймон редко злоупотреблял спиртным, но раз в год, в день смерти брата, он основательно напивался, тщетно пытаясь залить свою печаль. Роковая дата уже маячила на горизонте. Этот день должен был наступить через две недели, но пока было рановато приступать к обычному ежегодному ритуалу скорби. Дэймону вообще было неприятно, что кто-то ему об этом напоминает, пусть даже этот кто-то и его верный слуга.

— Корнби? — произнес Дэймон, взглянув на слугу поверх бокала.

— Да, милорд?

— Я увеличу твое жалованье в несколько раз при условии, что ты оставишь меня в покое.

— Да мне и так грех обижаться на свое жалованье, сэр. Если не возражаете, я откажусь от дальнейших денежных вознаграждений, только бы иметь удовольствие время от времени досаждать вам своими советами.

— Если бы это происходило лишь время от времени, я бы относился к этому более хладнокровно, — чуть слышно прошептал Дэймон, не скрывая раздражения, хотя оба прекрасно понимали, что он говорит это шутя. Дэймону претило раболепие, с которым большинство слуг пресмыкались перед своими хозяевами-аристократами.

С учтивой невозмутимостью Корнби продолжал стоять перед виконтом, ожидая дальнейших распоряжений, и когда таковых не последовало, осторожно поинтересовался:

— Вы уверены, что я не могу вам быть, чем-нибудь полезен, сэр?

— Знаешь, окажи мне одну-единственную услугу — подготовь одежду для верховой езды к семи утра.

«Элеонора наверняка будет с утра в Гайд-парке», — предположил Дэймон. Эль была великолепной наездницей и очень любила по утрам проехаться резвым галопом. И если она будет кататься с этим итальяшкой голубых кровей… Имел он на это право или нет, но Дэймон считал, что просто обязан удостовериться в том, что она не потеряла голову от этого повесы.

— Будет сделано, сэр. А что, намечается еще какое-нибудь мероприятие?..

— Умоляю, иди спать, Корнби, — сказал Дэймон, не оставляя слуге ни единого шанса еще что-либо выпытать об Элеоноре. — У тебя такой вид, словно ты вот-вот свалишься с ног, а я не хочу брать на душу грех за твою безвременную кончину.

— Хорошо, милорд. Как пожелаете. — И уже подойдя к двери, Корнби, немного помедлив, сказал: — Должен признать: хорошо снова быть дома и пользоваться правом, спать на добротной английской кровати. А эти хитрые заграничные штуковины, называемые матрацами, вряд ли даже блохам да вшам придутся по вкусу. Доброй ночи, милорд.

В ответ на пожелание слуги Дэймон слегка кивнул головой. Действительно, до чего же хорошо снова очутиться в своей родной кровати после продолжительного пребывания на чужбине. Однако он уже предчувствовал, что будет чертовски сложно заснуть после страстных поцелуев, которыми он осыпал Эль. Сегодняшняя встреча всколыхнула слишком много воспоминаний о прошлом, как приятных, так и не очень.

До знакомства с Элеонорой Дэймон полностью контролировал свои эмоции по отношению к другим женщинам. Испытав на собственной шкуре столько горя и страданий, он запретил себе влюбляться, дабы больше никогда не познать боль от утраты того, кто тебе небезразличен.