Если меня спросят товарищ мормоны (а сектанты любят лезть в душу и копаться в твоей жизни, им только подавай), был ли у меня в жизни день, сравнимый с днем распятия Христа, я уверенно отвечу, что был, и даже не посмотрю на их удивленные лица и не услышу испуганных шиканий: «Не богохульствуй!». Я вспомню только один день. Нет, не тот, когда муж бросил мне в лицо, что подготовил все документы для развода. Не тот, когда мои родители, ничего не поняв и не захотев разобраться, почти отреклись от меня из-за этого развода. И не тот, когда я узнала о Коле и Кате. И не тысячи-тысячи других дней. Только один.

Я вспомню день, нет, лишь утро одного дня, когда я шла по длинному больничному коридору, чтобы в конце его у меня навсегда отняли неродившегося ребенка.

Он у мер несколько недель назад, и ему было совсем не больно, когда хирург по частям вынимал его крошечное, в несколько сантиметров, тельце. Зато моя боль затопила темными водами Эверест, и так и осталась стоять неподвижно в глубинах души, не растеряв ни капли. А дальше наступило полное одиночество.

— Мой ребенок умер, — это говорить мне не больно, я столько раз фразу повторила в свое время, что не вдумываюсь в слова, — замершая беременность.

— Понял, — говорит внезапно побледневший Стас. Ничего он не понял.

— Почитаешь в интернете, если интересно, — не буду объяснять. И так все ясно. Смерть — это всегда смерть. А подробности уже вторичны.

Стас молчит и не смотрит на меня. Уставился на стол, соображает что-то. Я наблюдаю смену эмоций на его лице. Водка ли открывает мне глаза, но Стас сейчас совсем другой. Ушло все напускное, и я вижу настоящие эмоции, и жалость вместе с сожалением на его лице мне не нравятся.

— Ладно, не будем…

— А что же не будем, — наливаю себе вторую рюмку, — сегодня же вечер откровений. Спрашивай. Отвечу тебе, как я докатилась до такой жизни… — насмешливо гляжу на Стаса, который все сидит с опущенной головой.

Вдруг он резко поднимает голову.

— А ваш развод с мужем случился после этого случая?

— Ну… считай, что да.

— То есть он не знал, что с тобой случилось, так?

Задумчиво разглядываю рюмку с водкой. У Блока в «Незнакомке» пьяницы кричат, что истина в вине. Интересно, нашел там ее хоть один?

— Стас, сама подумай, как он мог не знать. А-а, — машу рукой, — ты ж ниче не знаешь. Когда делают такие операции, Стасик, вообще-то в больнице лежат. Иногда неделю, иногда дольше или меньше — как повезет. Муж мне фрукты таскал туда, йогурты…

— Ну и…

— Вот тебе «ну и», — беру рюмку в руки и разглядываю прозрачную жидкость в ней, — когда из больницы забрал, тогда и сказал. Что разводимся.

Стас резко выдыхает. Сжимает свои кулачищи. Зачем-то оглядывается по сторонам.

— Ты что делаешь? — спрашиваю подозрительно и тоже начинаю оглядываться. Замечаю, что Андрея и его спутницы уже нет. Убрался, значит, паразит.

— Думал все, надо ли набить морду этому придурку, или погодить. Жалко, что не набил сразу.

— Э-э, Стасик, ради Бога, не надо, — сокрушенно качаю головой, но сей порыв приятен неимоверно, — Андрей же здесь ни при чем вообще.

— Расскажи мне. Точно чего-то напел в свое время на ухо твоему мужу. Знаю таких.

— Может, и напел, — рюмка покачивается в моей руке. Еще чуть-чуть, и я разолью содержимое. — Но только Колька дураком никогда не был, чтобы слушать кого-то. Даже лучших друзей. Сам все решил, думаю. Оказалось, что дети ему были дороже, чем я. Вот и все. Видишь, как Катька рожает. Меньше чем за пять лет — троих. Каково, а? Уметь надо… — подношу рюмку к губам, как Стас крепко хватает мою руку и сжимает так крепко, что я чуть рюмку не роняю на пол.

— Бухать хорош. Поставь на место, — и сам пригибает мою руку к столу; я оказываюсь и без графинчика, и без рюмки. Стас отодвигает их поближе к себе и смотрит Цербером: попробуй, возьми. Увы, я не из таких смелых.

— Муж твой бывший — дрянь, — говорит через несколько минут Стас. До этого он сидел неподвижно, и я даже протрезвела от страха — а ну он сейчас что выкинет? Он этих молчунов что угодно ожидать можно. — Последняя дрянь. Значит, взял и оставил тебя одну с таким…