— Сейчас отвезем тебя домой, — заявляю безапелляционно и жестко, пытаясь копировать Стаса, — и все забудем. И я, и ты. Но теперь без салонов. Договорились?

— Да, — глухо звучит голос Лены. Она прячет глаза.

Понятно. Ни черта не договорились.

А по большому счету, это ведь уголовное дело, ведь Лена — несовершеннолетняя…

— Больше не буду…не буду этим заниматься. Только не говорите маме, Вероника Васильевна!

Я, не отвечая, открываю дверь машины и вылезаю. Стас стоит недалеко, руки в карманах куртки.

— Все, пообщались?

— Отвези мою девочку домой. Пожалуйста, — умоляюще смотрю на Стаса. Он идет к машине; лицо совсем бесстрастно. Молча садится. Молча заводит мотор.

— Куда? — только и спрашивает Стас.

Называю улицу и номер дома. Я знаю, где живет Лена, несколько раз была у них дома. Ее мама мне когда-то очень помогала в разных школьных делах.

— Это недалеко от школы, — поясняю Стасу.

— Понял уже, — он вновь немногословен, и всю дорогу не произносит ни слова.

Молчит и Лена, лишь тихонько всхлипывает. Что это с ней? Неужели стало себя жалко?

Машина Стаса остановилась недалеко от дома Лены, и девочка не скрывает, что хочет побыстрее со мной распрощаться. Мельком взглядывает на Стаса, подольше — на меня.

— До свидания, — бросает на бегу. Я смотрю, как она заходит в свой подъезд. Уже темно, и довольно поздно. Как же она объясняет свои отлучки родителям?

— Подождем немного? — говорю Стасу. Тот не произносит ни слова в ответ.

Минут пять я напряженно гляжу на освещенную одинокой лампочкой подъездную дверь десятиэтажки. Мне все кажется, что Лена лишь зашла в подъезд, и через некоторое время вновь выпорхнет, словно бабочка, оттуда, чтобы вновь отправиться на свое прежнее место. А потом прихожу в себя. Мое нахождение здесь, увы, ничего не изменит, даже если она и вновь выйдет. Только задерживаю Стаса…

— Извини, Стас, пожалуйста, — говорю удрученно. Ему-то какая радость со мной ездить, а тем более решать мои проблемы? Ах, да! Мы же еще в ресторан собирались. Собирались — хорошее слово, очень здесь уместно. Обстановку передает — лучше не надо. Чувствую себя ужасно, будто каменной плитой придавило все мои устремления и светлые начинания. Сейчас приду и разревусь. Дома. Искренне надеюсь, что попрощаюсь со Стасом без слез.

А он даже лицо скривил. Ага, не получилось? Не все коту масленица.

— Иначе никак. Думаешь, я могу проехать мимо ребенка только потому, что у меня сегодня типа «свидание»? Это в каких таких частях учат, что своих нужно оставлять в беде и равнодушно проезжать мимо? Поехали…по домам. Кажется, свидания по поводу успешности — это не мое.

Стас пристально смотрит на меня, потом шумно вздыхает и поднимает лицо к небу. Готовится завыть от моего примерного поведения? Все-таки справляется со своими внутренними терзаниями и изрекает:

— Ты, Вероничка, совсем безнадежна. Поехали.

Боже мой, что творится! Я рыдаю, уткнувшись в плечо Стаса, так громко и некрасиво, что мне бы обязательно стало стыдно за себя, реши я рефлексировать. И вовсе не собиралась я так реветь. Много чего другого делать собиралась. Прямо вечер сборов каких-то.

«Пойдем, бесперспективная, я тебе хоть коньячка налью. Тяпнешь и успокоишься. Мне на твое бледное лицо смотреть противно. Пойдем или потащу, выбирай», — таким образом я оказалась дома у Стаса.

Коньяк оказал на меня совершенно непредвиденное действие. Конечно, столько лет спиртного в рот не брать. Я вдруг почувствовала себя глубоко несчастной. Потому что ребенок, которого я учила добру, продемонстрировал мне обратное. Потому что свидания не вышло, да и вообще это неправильное свидание. Потому что мормон с Божьей помощью пережил свою боль, а я не смогла. Потому что…да много ли надо «потому что», чтобы пожалеть себя?

— Стас, когда ведешь класс, ты начинаешь считать детей почти своими, особенно если знаешь их с пятого класса, когда столько вместе пройдено. Сколько душевных сил, сколько труда вложено. А уж сколько классных часов с воспитательными целями, — немного прихожу себя и справляюсь с голосом, он теперь звучит почти не сбиваясь на всхлипы. Чувствую, как напрягаются мышцы Стаса: он не доверяет моему спокойному тону, ожидая истерику.