Закусываю губу до боли. Боюсь моргать: слезы могут политься совершенно не к месту. Никому не нужны они. Не нужно и мое ноющее от боли сердце, куда будто ножик всадили. Вот как расправляются с неугодными. Оклеветать, оболгать человека, который тебя учил столько лет, водил на экскурсии, разговаривал с тобой о вечном, выслушивал твои капризы, осушал слезы, подбадривал, находился девять месяцев в году всегда рядом, почти каждый день. Был ближе многих дядь и теть, которых видишь несколько раз в год, принимал тебя таким, какой ты есть…

И выставить из школы педагога, едва представится случай. Не побороться за доказательства его невиновности, не разобраться. После стольких лет прекрасного сосуществования меня и моего десятого, сложного и местами трудного, но все же плодотворного, незаметно избавиться от учителя. Об этом пойдет речь дальше, за этим меня сюда и пригласили.

— Вероника Васильевна, вы понимаете сами, — сочувствующий взгляд Екатерины Львовны, — нам скандал на весь мир не нужен. И никому потихоньку не докажешь, что ребенок обиделся и оклеветал вас.

— У него на это были свои причины…

— Вероника Васильевна, я же не о причинах сейчас, — голос Екатерины Львовны опять вкрадчив и негромок, — я вам о последствиях. Причина, по большому счету, не важна. Важно, что вам будет. А будет, Вероника Васильевна, многое. Вы услышьте меня, пожалуйста! Что бы ни произошло, вы все равно будете плохой. Эта грязь — из тех, что не отмыться, повторюсь! И никому не докажешь, что вы хороший учитель. Верно?

Сдержать слезы не получается, и я ненавижу себя за проявление слабости.

Ради чего стою здесь? Ради детей, которые меня оболгали, пожелав убрать ненужного свидетеля? Лена придумала все, не сомневаюсь. Но Максим, тихонький Максим, хороший, правильный мальчик. Что же ему наговорила его любовь, что он так легко согласился разыграть этот фарс?

— Почему здесь нет Максима и его родителей? — хрипло спрашиваю я, ногтями до крови впиваясь в ладони. Не расплакаться сильно, перестать плакать вовсе, пусть и душат обида и жалость к себе.

По идее, именно они должны мне предъявлять претензии, распекать…Никого. Только Екатерина Львовна и ее нежелание мне помочь.

— Я проводила Артемьевых час назад, Вероника Васильевна. Мы с вами все сами решим. Их — зачем?

— Но они — мои обвинители, — я даже могу едко улыбнуться, немного приподняв уголки губ.

— Я вам повторяю в сотый раз, Вероника Васильевна! Вас! Обвинили! И это не обычные вещи. Педофилия — не педофилия, но приставание к несовершеннолетнему!

— Это ложь, вы же знаете.

— Вы меня не слышите! — повышает голос Екатерина Львовна, — неважно, правда, ложь… Обвинили, главное — в чем. Школе не нужны такие скандалы, понимаете? Как мне еще намекнуть на то, что вам пора писать заявление об уходе?

— Давайте листок ваш. И ручку, — я не узнаю свой голос, настолько он сильно изменился.

У Екатерины Львовны все давно готово. Ей легче уволить учителя и найти другого, чем расхлебывать странные обвинения, возникшие из ниоткуда, и связываться с родителями, у которых «большие связи».

— Вы уходите сегодня же, безо всякой отработки. Вероника Васильевна, увольняю вас по собственному… У меня на примете несколько школ, и я обязательно…

— Не надо. Я… обойдусь без школы.

Заполнить несколько пустых пробелов в уже готовом, отпечатанном листке. Перечеркнуть все, ради чего ты училась столько лет. Потерять работу, без которой не представляешь своей жизни.

— Вероника Васильевна, не переживайте, в нашем деле случаются всякие вещи. У вас будут еще классы, ученики…

— Хватит мне учеников, всех уже выучила, — больше в этом кабинете я не буду находиться ни секунды.

— Попозже приду за остальными документами. Или передадите. Через Розу Андреевну, — и я впервые позволяю себе роскошь не обращать внимания на слова Екатерины Львовны: выхожу из ее кабинета. Больше она не моя начальница, я от нее не завишу, и могу вести себя как заблагорассудится. И мне плевать на то, что она мне скажет в утешение.

Я не вернусь. Все, что я делала семь лет в школе, оказалось мелким и незначительным, зато лживым обвинениям поверили сразу…

Как же! Грядущие прокурорские проверки и дурная слава учителя убийственны для начальства.