Пока оба маленькими глотками пили вино, разговор, который сначала никак не клеился, стал дружелюбнее. Отец Хризостом рассказывал забавные случаи из жизни в Пере вместе с французами, а гость улыбался, слушая столь веселые истории о европейцах, но почти ничего не говорил о своей жизни во дворце, поскольку был молчалив от природы. Священнику не терпелось узнать, почему евнух не дал говорить матери султана, он хотя и гордился способностью выуживать признания, но понимал, что к этому вопросу должен подойти с крайней осторожностью. Священник начал задавать евнуху обычные вопросы: как его зовут и как давно он уже во дворце — и осторожно продолжал в таком же ключе. Наконец он спросил, как его гость достиг влиятельного положения, став главным чернокожим евнухом.
— Благодаря Накшидиль, валиде-султана, — ответил евнух, которому дали кличку Тюльпан.
Священник гнул свою линию, рассказывая о своей семье, сестрах и братьях и особенно о матери. После этого он плавно вернулся к султанше-матери:
— Вы хорошо знали ее?
— Отец, это трудный вопрос. Ни один из нас не является тем, кем кажется. Мы, каждый из нас, представляем нечто большее и не хотим, чтобы другие об этом узнали, и нечто меньшее по сравнению с тем, какими желаем себя представить.
— И все же?
— С годами мы стали ближе.
— Наверное, вы особенный человек, раз были так близки с такой женщиной, — сказал священник, надеясь, что подобный комплимент развяжет язык этому странному человеку.
Евнух отхлебнул еще глоток вина и поставил пустой стакан на стол.
— Однажды она спасла мне жизнь, и я ни на секунду не забывал об этом.
Отец Хризостом подался вперед и снова наполнил оба стакана.
— Она была хорошей женщиной, — продолжил Тюльпан, — и боролась за то, во что верила. — Его глаза стали влажными. — Я буду тосковать по ней, когда ее не станет. — Он умолк, поперхнувшись при этих словах, и поправился: — Теперь, когда ее уже не стало.
Иезуит услышал боль в его голосе.
— Не надо, друг мой, — тихо сказал он. — Я вижу, что вас охватила печаль. Иногда лучше выговориться. Расскажите мне о валиде-султана. Я знаю, что рабыни дворца должны принимать ислам. Как вышло, что султан позволил ей умереть католичкой? Кем она была и откуда родом?
Гость уже давно никому не рассказывал о валиде-султана Накшидиль, и, хотя оба были близки и Тюльпан с годами многое узнал, он никогда не предавал ее доверия.
— Потребуется не один вечер, чтобы обо всем рассказать, — ответил он.
— Я буду рад видеть вас у себя в любое время, когда вам захочется, — сказал священник. — Я так надеюсь, что мы проведем вместе не один вечер.
Евнух отхлебнул еще глоток крепкого напитка, ослабил кушак и слезливым сопрано начал рассказывать странную историю.
Часть первая
1
Я впервые встретил Накшидиль в тот день, когда она прибыла в Топкапу; это было летом 1788 года, почти тридцать лет назад. Некоторым из нас приказали явиться на пирс сераля: корсарский корабль, принадлежавший бею[10] Алжира, причалил к берегу, и с него передали, что на борту везут подарок для султана Абдул-Хамида. Мы еще за три недели до этого узнали, что алжирские пираты захватили судно и подарили бею награбленное добро: помимо золота, серебра и груза на корабле находилось с дюжину христианских мужчин и один бутон, уже начавший распускаться. Бей загреб золото и серебро, продал груз и сделал мужчин рабами. Однако, увидев распускавшийся цветок, он воздержался от соблазна оставить его себе. Вместо этого он приказал отослать его в Стамбул. Мудрый бей знал о страсти султана к юным девушкам. Он преподнесет ее в качестве дара: пусть старый развратный турок поступает с ней по своему желанию.
Мы встретили эту девушку с радостью. Она оказалась воздушным созданием, пушинкой, летающей в облаках. Или хрупкой лилией, хотя я догадался, что она обладает железной волей. Осмотрев ее, мои спутники изрекли предсказуемый набор замечаний. «Она слишком худа и никуда не годится», — сказал один. Другой спросил: «Почему Господь не наделил меня светлыми волосами и голубыми глазами?» Третий пробормотал: «Может, она научится доставлять мне наслаждение».