Тяжесть тела и боль отпустили. И я стала легкой, как пушинка.

Я парила в этой пустоте, не зная, где верх, где низ, где я сама.

Все будто потеряло смысл.

Но это продлилось недолго.

А потом что-то словно затянуло меня обратно.

Резко, неумолимо, как водоворот, который засасывает на дно. Я почувствовала, как пустота начинает сжиматься вокруг меня, как появляются очертания — сначала размытые, неясные, похожие на сон, который пытаешься вспомнить утром. Потом всё четче, всё реальнее. Мир возвращался.

Я закричала от боли! В груди будто взметнулся пожар. Жаркий, нестерпимый, выжигающий всё изнутри. Он сжигал меня всю…

Вспышка прошла и передо мной сидел Филипп, как десять минут назад, словно ничего не происходило.

Словно время отмоталось назад и застыло, ожидая, когда я сделаю следующий шаг.

— Наконец добились ареста этого темного мага, — говорил он, и голос его звучал так же самодовольно, как и в прошлый раз. — Монтре, помнишь?

Я вжалась в спинку дивана, на котором сидела.

Грудь горела. Я не понимала, что происходит.

Это какая-то игра воображения?

— Этот ублюдок знатно подпортил мне жизнь. Ну ничего, скоро я буду смотреть как ему отрубят голову. Даже не сомневаюсь, что совет проголосует за казнь. И я буду тем, кто поставил последнюю точку в деле десятилетней давности. Теперь с ним всё кончено.

Я смотрела на Филиппа и не могла выдавить ни слова. Смотрела на то, как он лениво встает с кресла и подходит к шкафу, наполняя наши бокалы.

— Ты какая-то странная сегодня, — заметил он, делая глоток. — Всё ещё злишься из-за вчерашнего?

Это было по-настоящему или…?

— Я же объяснил, — расценив мое молчание по-своему, — Это ничего не значит. Вивиан — это просто… развлечение. А ты — моя жена. Моя семья. Моё будущее.

Будущее… которого у меня нет.

Измена это одно. Наверное, многие изменяют.

Но убийство?

Я смотрела на него и не узнавала. Сейчас я видела то, что раньше упорно не замечала. Жестокость в каждом жесте. Холод в каждом взгляде. Безразличие к чужой боли. Как я могла не замечать этого раньше? Как я могла принимать его расчетливость за сдержанность, а цинизм за жизненную мудрость!

И сейчас, с каким ожесточением он говорил об этом мужчине — Дамиане Монтре. Как горели его глаза при мысли о казни. Он предвкушал, как будет лично присутствовать, когда темному магу отрубят голову.

— Я пойду к себе, — выдавила я наконец, поднимаясь с дивана.

Ноги дрожали, а голова кружилась, но я заставляла себя дышать ровно, двигаться плавно, не показывать слабости.

— Кассия, — он схватил меня за локоть, останавливая. Наши взгляды встретились. — Ты же будешь хорошей женой? — спросил он, и в голосе его прозвучала сталь, прикрытая бархатом. А у меня по коже побежали мурашки от страха, вспоминая его пальцы не на руке, а на моей шее.

И это был даже не вопрос.

Что я смогла так это просто кивнуть.

Филипп довольно улыбнулся. Отпустил мой локоть, даже погладил по руке, будто извиняясь за грубость.

— Вот и умница, — сказал он, возвращаясь к своему бокалу. — Завтра мы идем в Совет, ты не забыла?

— Я помню, — ответила глухо.

— Вот и хорошо, — сказал он, отворачиваясь к окну, — Иди отдохни, дорогая. Ты слишком распереживалсь из-за пустяков. Завтра важный день, тебе нужны силы.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на улицу, где за окном сгущались сумерки, фонари уже зажглись, отбрасывая на двор дрожащие желтые круги.

Его маска любящего мужа сидела так идеально, что я сама почти поверила. Почти. Но теперь я знала, что скрывается под ней. Я видела его настоящего. Его истинное лицо, его гнилое нутро.

В этот раз я не заговорила, не потребовала развод, не торговалась голосом…

Может, это все мне почудилось…

Я покосилась на часы. Шагнула к выходу, но остановилась около них. Семь часов ровно показывали другие часы на камине. А в этих что-то в них щёлкнуло, заскрипело, будто пытаясь прийти в движение, словно они хотели заработать, но не смогли. Я испуганно дернулась.

Часы молчали.

И в этот момент я кое-что вспомнила… Бабушка, когда я была совсем ребенком рассказывала мне сказки… Теперь они мне казались не просто выдуманными словами…

Теперь они звучали как пророчество.

Слова, которые когда-то казались мне просто красивыми сказками для маленькой девочки, вдруг обрели почти осязаемую реальность.