В субботу разобрал вещи, протер полки, выкинул все, что завалялось в холодильнике еще с осени, и составил список необходимого. Список получился короткий и конкретный, как и должны быть все правильные списки: кофе, крупы, мясо, лук, батарейки, новый кактус – последний пункт я потом зачеркнул и написал рядом «не надо».

Ночью спал как убитый, что после семи месяцев в условиях, которые не принято описывать в частных разговорах, было совершенно предсказуемо.

В воскресенье утром встал в шесть, сделал зарядку, принял душ, сварил кофе и подумал, что вот она, нормальная жизнь. Тихая, упорядоченная, предсказуемая. Никаких сюрпризов.

В воскресенье вечером за стеной кто-то появился.

Услышал сначала возню на лестнице, звук коробок, короткое сдавленное слово, которое барышни обычно не произносят вслух, но иногда все-таки произносят, когда думают, что никто не слышит. Потом хлопнула дверь. Потом – тишина минут на десять, и я уже решил, что это был просто случайный человек, риелтор или еще кто-нибудь, кто пришел и ушел.

Потом за стеной запели.

Это было неожиданно.

Не тихо мурлыкали, не фоново включили радио, а именно запели, в полный голос, с чувством, с явным намерением получить от процесса максимум удовольствия. Репертуар был эклектичный: что-то романсовое плавно перетекло в советскую эстраду, советская эстрада перетекала в поп-хит, который я слышал из каждого магазина еще прошлым летом и который, судя по всему, собирался жить вечно.

Сидел с кружкой кофе и слушал.

Молодая , – определил по голосу. –Темпераментная. Живет одна, судя по тому, что поет так, будто ее никто не слышит. Не знает, что ее слышат.

Достал блокнот и написал: «Соседка. Поет. Проблема №1».

В понедельник утром, в шесть пятнадцать, я делал зарядку в абсолютной тишине, как обычно. В шесть сорок семь за стеной заорал будильник. Я посмотрел на часы. Подождал.

Будильник орал. Потом замолчал, я вернулся к отжиманиям. В шесть пятьдесят два – снова. Снова замолчал. В шесть пятьдесят семь был третий раз, и вот тут за стеной, наконец послышалось движение, сонное бормотание и звук человека, который встает не потому что хочет, а потому что третий будильник, то уже какое-то неприличие.

Записал в блокнот: «Три будильника. Встает с третьего. Проблема №2».

Вечером соседка проверяла тетради. Это я понял по характерным интонациям: возмущенным, усталым, иногда искренне изумленным. За стеной шел примерно такой монолог:«Семенов, ну ты серьезно? Ты серьезно считаешь, что Куликовская битва – это где-то под Курском? Семенов, я в тебя верила» , – пауза, –«нет, уже не верю, исправь» . Потом долгое молчание, потом:«О господи, Соколов. Соколов, ты меня когда-нибудь убьешь, просто не сразу».

Учительница , – записал я. –История, судя по Куликовской битве. Молодая, судя по тому, что еще удивляется.Проблема №3.

Вторник прошел в том же режиме: три будильника, пение в душе, тетради с комментариями вслух. Я исправно вел журнал, пил кофе и говорил себе, что это терпимо. Люди живут рядом и не мешают друг другу, это норма, это городская жизнь, у нее своя жизнь, у меня своя, все будет нормально.

В среду утром я столкнулся с ней на лестнице.

Она выходила из квартиры в тот момент, когда я возвращался с пробежки, и вот тут я, человек, который привык оценивать обстановку быстро и точно, обнаружил, что семь месяцев командировки это, оказывается, срок.

Ей было года двадцать три, не больше. Рыжая – не крашеная, а настоящая, темно-медовая копна волос собрана в небрежный пучок, из которого в разные стороны торчали пряди с видом полной независимости.

Большие очки в тонкой оправе, короткие домашние шорты, она, судя по всему, только что выскочила за чем-то к почтовым ящикам и белая майка на тонких бретельках. Ноги длинные. Все остальное тоже было на месте и в полном порядке, и майка сидела именно так, как сидит майка ранним прохладным утром, и я все это отметил за примерно полторы секунды раньше, чем успел себе запретить.

Девушка посмотрела на меня поверх очков. Я посмотрел на нее.

– Вы сосед?

– Да, – сказал.

– А, – сказала она, и ушла обратно в квартиру.

Дверь закрылась. Я стоял на лестнице еще секунды три, потом зашел к себе, встал посреди коридора и методично досчитал до десяти.

Рыжая. Длинные ноги. Майка. Семь месяцев.