– А ему-то зачем? На окладе, что ли?

– Нет. Просто преступность в поселке резко снизилась, и ему это нравится.

– А если ты ему принесешь улики на Ангела?

– Тогда другое дело. Но где их взять?

– Не знаю, Миш. Это твой хлеб.

– Слушай, что ты знаешь про Олю? Что происходило перед твоим отъездом?

– А тебе-то что? Пусть ловят стройбатовцев. Это ж не твоя «земля».

– Ольга была свидетелем против Ангела. Ее, как и ту, первую, изнасиловали и убили. И никаких биологических следов.

– Чего?

– Спермы не было. Представляешь стройбатовцев, орудующих в презервативах?

– Если б на неделю раньше, нашлись бы следы. Мои.

– Чего? – не понял Мишка.

– Я ее любил, – сказал Федор. И, застонав, закрыл лицо руками.

– Набрался приятель, – суетливо объяснил подошедшей официантке Мишка. – Пошли, дорогой. – Он оставил деньги и потащил Федора к выходу.

Потом сидели в парке Горького. Прямо на прогретом бережку.

– Я его все равно посажу, – сказал Мишка.

– Не посадишь, – уже спокойно сказал Федор.

– Это почему же?!

– Он раньше умрет.

– Не вздумай! – вскипел сыскарь. – Даже мысли выкинь! Либо сдохнешь, либо сядешь! Знаешь поговорку: не умеешь – не берись?

– Я сумею, – сказал Федор.

15

Вечерняя школа была на краю поселка. Дальше – довольно большой лес.

Ангел вышел из школы уже в темноте, последним – взялся за ум, до аттестата осталось совсем немного, – и почти сразу наткнулся на Федора. Тот стоял в сторонке, в тени дерева, и вышел, лишь увидев Симакова.

– Привет, – сказал Федор.

– Привет, – вежливо ответил Ангел.

– Поговорим?

– С удовольствием.

– В лесок?

– Запросто.

Никем не замеченные, прошли в лес.

Три месяца назад Ангел ни за что не пошел бы с пугавшим его Федором в одиночку, без сопровождения. Но теперь Симаков его не боялся. Ему теперь иногда казалось, что он вообще никого не боится.

Свидетелей нет. Биологических объектов нет. Подозрения не подтвердились. Хорь почти поправился. А Лось и вовсе не болел. И еще было десятка два желающих за него умереть.

То есть желают-то они с ним хорошо пожить. Но если он попросит – умрут. Чего ж ему теперь бояться?

Даже смешно будет, если этот физкультурник полезет драться. В кармане Ангела лежал настоящий «ТТ». Вот обгадится студент, заглянув в ствол!

Симаков даже хотел, чтобы Федор полез в бутылку. Нельзя все время бояться, а Федор был для Ангела олицетворением его страхов. И потом, Седых должен ответить ему за Олю. Это из-за него погибла Оля. Ангел никогда не хотел ее смерти. Просто если не ему – то никому. 

– Так что ты мне хотел сказать? – спросил Ангел.

– В общем-то, ничего важного, – сказал Федор и шагнул к нему.

– Стоять! – В лицо Седых смотрело дуло «ТТ».

– Я Мишку предупредил, что с тобой встречаюсь, – скучным голосом сказал Федор. – Он у леса.

– Да ну, – неверяще протянул Симаков. Но стрелять не стал. Эта вожатская сволочь вечно спутывала ему карты. А главное, заставляла бояться.

– Не веришь – пальни. Ты ничего не теряешь.

– Что не теряю? – запутался Ангел. Как же он ненавидел Федора!

– Все равно тебе сидеть. Грохнешь меня или нет – дела не меняет. Всех свидетелей не уберешь.

– Ты о чем?

– Хорь уже Мишке растрепал.

– Что?

– Кто чего делал. Первую убил Валя Лось. А кто Олю?

– Ты скотина! – заорал Ангел. – Ты сам раньше меня сядешь! У меня все схвачено! – Он размахивал пистолетом, как дубинкой.

Федор, улучив момент, когда дуло отвернулось в сторону, сильно ударил ногой по руке Ангела.

Пистолет выскочил из пальцев. Это не было сложно: Ангел, в отличие от Хоря, был силен только головой. Симаков не двигаясь растерянно смотрел на вожатого.

А тот спокойно подошел поближе, достал из-под куртки кинжал Хоря и засадил его по рукоятку в живот Ангела.

– Все, – сказал Федор. – Можешь больше не бояться.

Ангел как завороженный смотрел на торчащий из живота кинжал. Потом его колени подогнулись, и он мягко упал на правый бок. Листва и хвоя под ним быстро потемнели.

Федор понимал, что ему надо уходить. Но не смог себя пересилить, присел на корточки рядом с задыхающимся Ангелом. Внимательно вгляделся в его лицо.

Ангел беззвучно плакал, бессильно цепляясь окровавленными руками за торчащую рукоятку кинжала. Сейчас его лицо не было ни красивым, ни демоническим.

Обыкновенное лицо смертельно страдающего человека.