Я заказала кое-что из лекарств и книгу «Справочник фельдшера», которой обычно пользовалась бабушка Гедройц, когда мы болели. Герман не обманул. К часу дня все доставили, но мне это мало помогло. У малыша началась рвота, и я не могла влить в него ни капли лекарства. На меня напало тупое оцепенение. Герман, возбужденный, красный, поднялся в комнату.

— Как он?

— Плохо.

— В чем он лежал? Где эта штука?

Я протянула ему конверт.

— Давай сюда.

— Что вы собираетесь делать?

Герман весело подмигнул мне. Глаза у него были сумасшедшие, блестящие.

— Знаешь, детка, на твоем месте я бы выпил, — сказал он. — Хочешь? — Он поставил на тумбочку ополовиненную бутылку коньяка. — Помогает. Честно. Не скучай, скоро все кончится.

Чмокнул быстро меня в губы, нажал на кончик носа, улыбнулся. Ваял ребенка и вышел из комнаты.

Но у них снова что-то сорвалось! В три часа дня Димочку привезли обратно. Я слышала внизу его плач, но мне малыша не принесли. Внизу слышался шум голосов, все кричали, перебивая друг друга. Затем временно наступала гнетущая тишина, потом — взрыв голосов. Через некоторое время — снова тишина. До меня дошло, что они говорят по телефону. Снова ругань, крики, затем вдруг выстрелы. И гробовая тишина. Перестреляли они друг дружку, что ли? Я вжалась в угол, умирая от страха.

— Идем! — На пороге стоял мой охранник.

Я узнала его по черным туфлям с металлическими пряжками. Охранник взмахом ствола приказал идти за ним.

Стараясь не думать, куда он меня ведет и зачем, я спустилась на кухню. Под ногами, на полу, на плитке, я увидела пятна крови.

— Посмотри, что с ним, — приказал охранник, ткнув стволом мне в спину.

Знакомый гопник, согнувшись, сидел на табурете, держался за окровавленный бок и тихо выл. При виде раненого тупое оцепенение слетело с меня вмиг.

— О, господи, я же не врач!

— Заткнись, сука! — сквозь слезы провыл гопник.

Ах так? Раз ты можешь материться, значит, еще не подыхаешь! — решила и, стиснув зубы, осмотрела его рану. Это была даже не рана, а царапина. Пуля вырвала кусок мяса в боку и прошла по касательной. Я промыла ее марганцовкой, с удовольствием прижгла йодом, залепила пластырем и забинтовала. Закончив свою работу, вызывающе посмотрела на Германа.

— Все?

Он мягко ответил:

— Все. Молодец. Иди наверх.

Странно, но похвала его была мне приятна. Я осмелела окончательно.

— Где Димочка? Я хочу его видеть.

Герман неопределенно махнул рукой.

— Его пора кормить! — сказала я.

— Не надо.

— Ребенок болен! — настаивала я.

Запищал на столе телефон, облепленный проводами. Герман сделал жест рукой — всем застыть и заткнуться. Все застыли. Телефон тоскливо звонил, на экране бежали цифры… Вдруг Герман рявкнул:

— Да отведите же ее наверх!

Охранник толкнул меня стволом между лопаток.

— Вперед!

Затем они снова уехали и снова вернулись. Уже был вечер. Меня позвали вниз, к ребенку. Когда я увидела Димочку, мне стало страшно. Он похудел, осунулся и стал похож на печальную обезьянку в зоопарке. Мне разрешили его покормить, но через полчаса малыша снова стало рвать.

— Скоты. Гера, они ничего не дадут! — услышала я приглушенный разговор на кухне. — Скорее пацан сдохнет, вот увидишь. Что будем делать?

Ответ Германа я не расслышала. Раненый гопник, спящий на диване в холле, повернулся и захрапел, заглушая все звуки. Рука его безвольно свесилась на пол, челюсть отвисла.

За мной никто не следил. Охранник присоединился к совещанию на кухне и стоял, повернувшись ко мне спиной. Я обернулась на входную дверь. Какой соблазн — попробовать тихо подойти и повернуть ручку… Словно услышав мои мысли, охранник обернулся ко мне.

— Закрыто, — предупредил он, стволом указывая на дверь. — Можешь даже не посматривать в ту сторону.

На кухне громко захохотали. Вышел Герман, сел со мной рядом, дружески обнял за плечи.