Всякий раз, когда он приходил, у Зои становился такой взгляд, будто она ожидала увидеть не его, а кого-то другого. Это доводило Германа до бешенства. Кого, кого еще было нужно этой дряни, этой ведьме? Он хорошо разбирался в людях, еще лучше — в женщинах, но почему жe он не понимал ее, словно они говорили на разных языках? А ведь сначала общаться с ней показалось так легко! Когда они встретились в первый день его приезда в Лондон, с Зоей ему было легче, чем с самым близким другом, потому что друг в определенных обстоятельствах все же может стать врагом, а она — нет… Словно они заранее договорились принимать друг друга такими, какие есть.

Герман не сказал ей, где остановился в Лондоне, — Зоя не поинтересовалась. Он ушел — она не спросила, вернется ли. Он позвонил — она не предупредила, что уходит. Он пришел — а она не оставила записки, не сообщила, куда ушла… Это была его женщина! Они подходили друг другу, как две платоновские половины.

— Мы с тобой горы свернем, девочка моя! — говорил он всего пару дней назад.

Зоя задумчиво улыбалась, глядя мимо него. Чему она улыбалась? О чем думала?

— Смотри, как странно карты легли: ты замужем за папиком, я женюсь на его дочке. Разве не интересный расклад? Тебе ничего в голову не приходит?

Зоя молчала. Герман гладил ее по руке, заглядывал в глаза.

— Всегда мечтал иметь женщину-подругу.

Глаза ее полыхнули, губы презрительно скривились.

— Подругу или сообщницу?

Тогда он легкомысленно ответил:

— А разве это не одно и то же?

Теперь, лежа в одиночестве на холодной постели, Герман со скрежетом зубовным думал, что сообщницу так не ревнуют.

Тихий плач в ванной был прерван назойливым стуком и дверь. Герман тигриным прыжком перемахнул с кровати за выступ двери. Сердце его застучало гулко: сейчас он увидит того, с кем Зоя была. Кто еще мог явиться среди ночи, кроме любовника?

Стук повторился.

— Кто там? — спросила Зоя ровным голосом, словно и не плакала только что.

— Рассыльный, мэм. Вам посылка.

— Ночью?

— Простите, мэм, мне сказали, что вы не спите. Просили срочно передать.

Щелкнул включатель. Зоя распахнула дверь.

— Вот, мэм. Распишитесь.

— Что это? Печень для пересадки?

Портье захихикал.

Герман выглянул из-за выступа двери. Зоя разворачивала оберточную бумагу. Внутри пакета оказался черный бархатный футляр.

— Верните это человеку, который его принес?

— Сожалею, мэм. Этот человек только что уехал.

— Черт бы его побрал? — по-русски выругалась она, a затем по-английски обратилась к рассыльному: — Ну что стоишь? За чаевыми обращайся к Картье. Он будет рад услышать, что сбагрил еще пару бриллиантов.

Портье снова хихикнул:

— У вас хорошее чувство юмора, мэм.

— Эго не чувство юмора, это жизненный опыт. Вот тебе десять фунтов, и не буди меня завтра, даже если приедет с визитом сама Елизавета. Я хочу выспаться.

— Приятного сна, мэм!

Зоя захлопнула дверь перед его носом, обернулась и застыла, увидев фигуру Германа в дверном проеме спальни. Он стоял, опершись о косяк, и не сводил с нее глаз.

— Странно, и почему я не вздрагиваю, когда ночью натыкаюсь у себя в номере на мужчину? — насмешливо сказала Зоя и через всю комнату бросила ему бархатный футляр. Нараспев продекламировала: — Вдруг из маминой из спальни… Кривоногий и хромой, выбегает… Умывальник… И качает головой.

Она прошла мимо, задев Германа кистями шелкового халата, и снова заперлась в ванной.

Герман щелкнул крышкой футляра. с ревностью рассматривал драгоценности, думая: кто их Зое послал? Среди разорванной оберточной бумаги он нашел записку, написанную на фирменной бумаге отеля «Метрополитен» по-русски: «Завтра заеду за тобой в десять».

Только сейчас он заметил корзину роз, заткнутую в дальний угол, хотя им самое место было в центре комнаты. Их послал тот же тип, что и бриллиантовые серьги?

— Почему ты плакала? — спросил он, когда Зоя вышла из ванной.

Она села, обхватив руками колени, промолчала.

— Кто он?

Зоя отрицательно покачала головой, мол: не спрашивай, не отвечу.

— Нет, не знаю, не скажу?

Герман схватил ее за горло, притянул к себе, заглянул в дымчатые кошачьи глаза. Прошептал:

— До чего же я тебя сейчас ненавижу!.

Ни тени страха не мелькнуло в этих глазах. Герман оттолкнул ее от себя, заорал:

— Ну что, что? Что ты так на меня смотришь?! О чем ты думаешь?