Он взял со связки один из самых длинных и ржавых ключей и без лишних слов повёл её из библиотеки. Они поднялись по главной лестнице, но свернули не в то крыло, где находилась комната Лары и галерея с фресками, а в противоположное. Эта часть дома казалась ещё более старой и заброшенной. Здесь было темнее, а с портретов на стенах смотрели люди в париках и камзолах эпохи рококо.

Тьягу остановился перед низкой дверью, обитой потемневшей от времени кожей. Он вставил ключ в замочную скважину, и механизм поддался с громким, протестующим скрежетом. Дверь отворилась, и в лицо им ударил сухой, спёртый воздух, пахнущий лавандой, пылью и тленом.

Они вошли в покои Инес де Алмейда.

Комната была похожа на гробницу, в которой время остановилось два века назад. Вся мебель была покрыта тонкими белыми чехлами, похожими на саваны. Лишь бледный свет, пробивавшийся сквозь щели в закрытых ставнях, выхватывал из полумрака очертания высокого ложа с балдахином, изящного туалетного столика и массивного письменного бюро у стены.

— После её смерти Вашку приказал запереть эти комнаты. И с тех пор сюда никто не входил, — тихо пояснил Тьягу. Его голос в мёртвой тишине звучал неестественно громко. — Я сам здесь впервые.

Лара почувствовала себя археологом, входящим в нетронутую гробницу фараона. Она осторожно сняла чехол с письменного бюро. Под ним оказалось тёмное, почти чёрное палисандровое дерево, инкрустированное слоновой костью. Это была настоящая жемчужина мебельного искусства.

Их поиски начались. Они действовали с осторожностью и трепетом, словно боясь нарушить покой этого места. Лара методично проверяла каждый ящик бюро. Большинство были пусты. В одном она нашла стопку пожелтевших листов для писем, перевязанных выцветшей шёлковой лентой. В другом — одинокое гусиное перо и засохшую чернильницу. В самом маленьком, потайном ящичке она обнаружила засушенный цветок камелии.

— Из нашего сада, — сказал Тьягу, кончиком пальца коснувшись хрупких лепестков. — Они цветут здесь каждую весну.

В его голосе прозвучала такая нежность и печаль, что у Лары сжалось сердце. Он говорил не о цветке. Он говорил о веках, которые он провёл в этом саду, наблюдая, как камелии расцветают и увядают, снова и снова, в бесконечном цикле, из которого он был исключён.

Они обыскали всё бюро, но дневника не было. Затем они перешли к туалетному столику. Среди флаконов из-под духов, давно выдохшихся, и серебряных щёток для волос они не нашли ничего, кроме ощущения прикосновения к чужой, интимной жизни.

Лара работала, а Тьягу скорее присутствовал, наблюдая за ней. Он был проводником в этом мире теней, но, казалось, сам боялся прикасаться к его артефактам. Каждый предмет был для него не просто старинной вещью, а частью его собственной бесконечной истории, напоминанием о тех, кого он пережил.

— Может быть, в кровати? — предположила Лара. — В тайнике в изголовье?

Они подошли к огромному ложу. Резное деревянное изголовье было настоящим произведением искусства — переплетение ангелов, цветов и фамильных гербов. Лара провела рукой по гладкому дереву, прощупывая каждый сантиметр в поисках скрытого механизма. Её пальцы на мгновение коснулись его руки, когда они одновременно потянулись к одному и тому же узору.

Холод. Знакомый, но уже не пугающий, а скорее.. интимный. Это был его холод, его особенность, его знак. Он не отдёрнул руку, как в библиотеке. Он просто замер, и Лара почувствовала, как под её пальцами напряглись его мышцы. Их взгляды встретились над резным изголовьем. В полумраке комнаты его глаза казались почти чёрными, и в их глубине она увидела отражение своего собственного лица. Мгновение растянулось, наполнившись безмолвным напряжением, которое было куда сильнее страха или любопытства.

Лара первой отвела взгляд, возвращаясь к поискам.

— Здесь ничего нет, — сказала она, её голос слегка дрогнул.

Она уже была готова сдаться, когда её взгляд снова упал на письменное бюро. Как реставратор, она привыкла замечать детали, которые ускользали от других. И сейчас она увидела то, что пропустила вначале. Один из декоративных элементов, резная виноградная лоза, вившаяся по ножке бюро, был едва заметно светлее, чем остальное дерево. Словно его касались чаще других.