Она наблюдала за ним исподтишка. За его длинными, аристократическими пальцами, осторожно переворачивающими хрупкие листы. За тем, как он хмурился, разбирая выцветшие чернила. За тем, как иногда в его глазах появлялась тень эмоции, когда он натыкался на строки, написанные кем-то из его давно умерших предков. В эти моменты он переставал быть «Сумеречным Светом», мифическим существом из деревенских легенд, и становился просто последним представителем древнего рода, вынужденным в одиночку нести груз его истории.

Они перебирали счета за вино, контракты на поставку шёлка, купчие на землю. Ничего о фресках. Ничего о Гильдии Вечных. Лара почти начала думать, что её затея провалилась, как вдруг Тьягу замер, держа в руках тонкое письмо, исписанное элегантным женским почерком.

— Что там? — спросила Лара.

— Письмо моей пра-пра-прабабушки Инес её сестре, — тихо сказал он. — Она пишет о своём муже, Вашку. О том, как он изменился после возвращения из плавания. «Он вернулся не один», — читает Тьягу, медленно переводя, — «он принёс в наш дом тень. Она следует за ним повсюду, и от неё веет холодом Атлантики и горечью утраты. Он больше не смеётся. А по ночам мне кажется, что я слышу, как плачут стены нашей галереи..».

Тьягу оборвал чтение. В библиотеке повисла такая тишина, что Лара слышала, как бьётся её собственное сердце. «Плачут стены галереи». Эта фраза, написанная двести лет назад, была точным описанием того, что она сама слышала несколько ночей назад.

— Покажите, — попросила она, протянув руку.

Он на мгновение заколебался, но потом передал ей письмо. Лара посмотрела на выцветшие строки. Она почти не знала португальского, но смогла разобрать имя «Вашку» и фразу «as paredes da nossa galeria choram».

Она подняла на него взгляд. В его глазах она впервые увидела не пустоту и не печаль, а страх. Не за себя. За неё.

— Хватит на сегодня, — его голос стал резким, почти грубым. Он встал из-за стола. — Вы хотели найти упоминания о фреске. Вот оно. Считайте, что вы выполнили свою работу.

— Но это же ничего не объясняет! — возразила Лара. — Кто такой Вашку? Что за тень он принёс?

— Это вас не касается! — он почти сорвался на крик, но тут же взял себя в руки. — Я просил вас не лезть в это. Я вас предупреждал.

Он подошёл к окну и встал к ней спиной, глядя во двор, где уже сгущались вечерние тени.

— Я не могу заставить вас уехать, мисс Вэнс. Но я прошу вас остановиться. Ради всего святого, просто делайте свою работу. Замажьте эти трещины и уезжайте.

В его голосе было столько отчаяния, что у Лары сжалось сердце. Она встала и подошла к нему. Она не знала, что делает, она просто подчинилась порыву. Она осторожно коснулась его руки.

— Тьягу...

Его кожа под её пальцами была холодной, как мрамор. Он вздрогнул от её прикосновения, словно от удара. Резко отдёрнув руку, он обернулся. Его лицо было искажено эмоцией, которую она не могла понять — смесью ужаса, гнева и чего-то ещё.. чего-то похожего на тоску по человеческому теплу, которого он был лишён.

— Не. Смейте. Так. Делать, — процедил он сквозь зубы.

И он вышел из библиотеки, оставив её одну посреди бумажных призраков и невысказанных тайн. Лара смотрела ему вслед, и её рука, которой она коснулась его, горела от ледяного холода. Она нарушила главное правило. Она прикоснулась к нему. И теперь игра перешла на новый, куда более опасный уровень.

Глава 9. Когда дом кричит

Ледяное «Не смейте!» отпечаталось в её сознании, как клеймо. Лара вернулась в свою комнату, и её рука, коснувшаяся Тьягу, всё ещё горела неестественным холодом. Она снова и снова прокручивала в голове этот момент. Его реакция была не просто гневом. Это был панический ужас, инстинктивное отторжение, словно от прикосновения к раскалённому металлу. Она нарушила не просто его личное пространство. Она коснулась его проклятия. И этот холод, который она ощутила, был не температурой его кожи. Это была температура его одиночества.