Может Олов и прав, но… С ним? Может и не все так плохо!

Он придвинулся ко мне, и теперь я вскочила.

— Нет, — однозначно отказалась я без долгих размышлений. — Нет, нет, никак! Я не могу. Мы же друзья. Я не хочу… Я, ты… Это невозможно!

Я толком не видела его лица, но услышала, как он усмехнулся в темноте.

— Н-да… Ну, как хочешь.

Больше нам не говорилось. Несколько минут в неловком молчании и Олов соскользнул с крыльца, не прощаясь. Оглушенная, я вернулась в дом, назначила самой себе тройную дозу успокаивающей настойки, которая должна была успокоить быка, и, стараясь не думать, упала спать.

Если думать — еще страшнее.

Глава 4 На чужой земле

На рассвете следующего дня солнце взирало, как смотритель сопровождает преступницу через поле. Казалось, вся трава сочувственно притихла, и даже пение птиц звучало для меня как поминальное.

Впервые на своей памяти я шла в лес нехотя, принудительно переставляя ноги. Влажный туман почтительно отступал, стелясь ниже колен. Роса падала на кончики ботинок, словно слезы роняла. Мокрая трава упруго проминалась под ногами поскрипывая тонко, жалобно. Сзади тяжело ступал Дарун. Я шагала как на казнь, думала. Обо всем думала: о маме, о Волках, но больше — о себе. Что теперь будет? Чего ждать?

А может и казнят?

Нет, они не должны…

Или могут?

Я не представляла.

Мы почти не контактировали с Волками, незачем. Они не стремились к нам, мы боялись их. Всем известно, что Волчий род не отличается мягкосердечием. У них свой Порядок, у нас — свой.

— Дарун, люди ведь нарушали границу, не первая же я. Что с ними было? — я нарушила молчание, когда мы уже подходили к лесу.

Смотритель в ответ только что-то буркнул. Не хотел говорить.

Матушка тоже не хотела, как я не спрашивала, прятала глаза, все меня успокаивала.

Это убедило меня в том, что кара легкой не была.

— Не любят они нарушителей… — через несколько минут молчания Дарун внезапно заговорил. — До старейшин, правда, обычно дело не доводили, на месте разбирались. Ты одна такая получилась с официальным-то предупреждением. С мужиками всякое делали… Надо сказать, не церемонились. Уж десятый год даже самые буйные к ним не лезут, границу обходят насколько глаз видит. А вот что с вашим бабским родом — не отвечу. На своем веку не припомню, чтобы кто в управу обращался. Предположить можно… Если и случилось чего, смолчали, небось, постыдились оглашать. Думаю, могло и так. Чем оно обернется, скоро сама узнаешь. Главное, не зли их.

Это единственное, что он сказал, пока шли.

Я сжимала в руке мешочек с вещами и свою единственную защиту — запечатанное письмо от Митрина, в котором говорилось, что нарушительница направляется к семи старейшинам для наказания.

Около последней предупреждающей зарубки, Дарун кивнул на чащу.

— Всё, дальше не пойду. Ступай.

— Одна? — с первобытным ужасом посмотрела вперед.

Я думала, что меня встретит и проводит какой-нибудь волчий смотритель, но на границе было пусто. Никто меня не ждал.

— Иди. Остановят, письмо покажешь, — повторил Дарун, подтолкнув меня за границу.

На негнущихся ногах я вступила в волчий лес, под взглядом Даруна поплелась в чащу. Пройдя с сотню шагов оглянулась. Он стоял.

«Караулит, чтобы не сбежала», — поняла.

Чего караулит? Бежать-то некуда…

Отвернувшись, пошла дальше.

Лес просто продолжался, но территория великородных казалась мне запретной, страшной. Виделось, что каждый шаг по чужой земле — это шаг по земле, в которой где-то спрятан капкан. Вот-вот он выпрыгнет из-под травы и с лязгом сомкнутся на ноге острые зубья.

Фигура смотрителя уже пропала из виду, а я все шла, прихватив длинную юбку. Неудобно. Обычно лес я посещала в штанах, но, памятуя, что предстоит перед волчьими старейшинами показаться, облачилась в платье. Авось в платье больше женщина, больше шансов, что пожалеют? Конечно, пугала перспектива оказаться в платье среди Волков, которые могут сделать со мной что угодно. Но старейшины были важнее.

Деревья тихо перешептывались друг с другом, настороженно осматривая меня. Я чувствовала их недоверие и на ровной поляне остановилась. Присев около толстой многолетней сосны, молча разгребла ладонями черную землю до ближайшего корня. Этим утром я испекла хлеб с каплей своей крови. Щедрый его ломоть, бережно положила в получившуюся ямку.