Что же… Граф Оуэн, видимо, останется ни с чем.

Но за дверью, наконец, раздаётся шорох, неясное бормотание, кряхтение и звон ключей.

Замок неприятно стонет, ручка поворачивается и через открывшуюся в двери щель, сквозь толстые стёкла очков, на Элис снизу вверх смотрят водянистые голубые глаза.

— Аннабель? — голос старухи, маленькой и сморщенной, с острым вытянутым лицом в обрамлении седых кудряшек, звучит недоверчиво. — Аннабель, милая, это ты? — щурится она, но несмотря на своё ошибочное предположение впускать гостью не спешит.

— О, нет, с таким именем у меня бы не получилось стать служанкой… — отзывается Элис.

Действительно, имя у прислуги должно быть такое же простое, как она сама.

— Меня зовут Элис, Элис Богард. Простите, что потревожила вас, но… Ваше окно выходит на… Я насчёт недавнего убийства.

— А, — тянет старуха, — Богард, значит. Так-так… Дочь Роберта? Это ты, милочка? Как прогремела та новость и обо мне вспомнили, да? Рано спохватились, я жива! Не меня, как видишь, убили. Не видать вам моего дома. Я ещё поживу… Поживу.

— Понимаете… — тянет Элис, стараясь произносить слова помедленнее, — я недавно стала служить в замке графа Оуэна, буквально на днях. Но я слышала дурные слухи… Говорят, вы видели его на месте преступления. Мне… страшно… ээ, бабушка.

— Хм… — в глазах её появилось нечто наподобие понимания, видимо, свою ошибку она, наконец, осознала. Но вместе с этим пришло и опасение. — В проклятом замке, говоришь? Так иди в участок, проси у стражей помощи скорее! Бедняжка… Я то чем тебе помогу? Ещё не хватало мне, чтобы граф и ко мне явился, расправу чинить, за то, что с тобой говорю!

— Нет… Какое ему дело до меня? Смилостивитесь надо мною, расскажите, правда видели его над телом бедной девушки?

Старуха вздыхает и всё же сторонится, давая Элис пройти в тёмное, пыльное помещение.

— Я уже всё рассказала тем славным молодым людям, что приходили после… Вспоминать страшно. Но давай, сначала нам нужен чай. Без чая разговоры не разговаривают.

Она поковыляла в сторону кухни, оставив Элис в небольшой, заставленной старыми вещами комнате, стены которой были сплошь розовый цветочек, и всюду висят тарелочки с изображениями котиков и… цветочков.

И ваза на столе… с засохшими цветами. И плетёное кресло-качалка с подушечкой, на которой вышиты… цветочки.

Элис передёргивает плечом и с нежностью вспоминает сдержанность замка Оуэна.

— Конечно, вы правы… У вас здесь… очень мило.

— Да, благодарю, — возвращается она с дребезжащим подносом в морщинистых сухих руках.

На чашечках, конечно же, тоже розовые цветы…

— Присаживайся, — ставит она поднос на стол и устраивается в своём кресле, указывая Элис на стул, что стоит рядом. — Так зачем, говоришь, ты пришла?

Элис чихает, будто от пыли и решает не изображать доброжелательную улыбку — вряд ли старушка хорошо видит.

— Расскажите, пожалуйста, что вы видели в ту ночь, когда убили девушку.

— О, я не то, чтобы видела, — косится она на тёмное оконное стекло. — Я проснулась от воя. Дикого, громкого, и крика. Девица кричала. Я к окну подойти побоялась. Но слышу, лязг, будто бьётся кто на саблях или… Как оно называется? Я не разбираюсь. Я вообще против оружия… В общем, сражались, видимо, там, под окном. И страшное такое после, когда тишина наступила: хрум, — делает она большие глаза, а голос завывающим, и продолжает изображать: — хрум, хрум! И я поняла — ест бедняжку. И не выдержала, выглянула в окно. А там, в темноте, огоньки глаз светятся. И снова вой…

— Значит, точно оборотень… Но вы не видели мужчину, похожего на графа? — Элис приподнимает брови.

Странно, что старуха упомянула драку. Это как-то не вяжется с версией стражей.

— Так, — отхлёбывает она из чашечки чай, — кто ж ещё это мог быть? Видела, конечно. Хвост помню и когти на лапах. Они тоже, как и глаза, блестели.

— Но с чего бы когтям блестеть? — недоумевает Элис.

Похоже, единственный свидетель ненадёжный, и графа подозревает лишь потому, что он проходил мимо.

Как бы он не нравился местным, этого недостаточно для обвинения.

Элис выдыхает.

Герберт будет рад.