Несмотря на то, что она простолюдинка, как и все после переворота, и понятно, что сопровождения у неё нет и не будет, вечер — время неприличное для прогулок. Сейчас Элис должна была бы надраивать пол в хозяйском доме, готовить ужин или стричь овец. Но никак не шляться по тёмным улицам ради того, чтобы заявиться в замок графа Оуэна, уголовника, да к тому же оборотня.

Хотя, конечно, вернее будет мистер Оуэн, но Элис с этим не согласна.

Оборотни совсем ещё недавно были полезны короне — разве можно это так быстро спустить в трубу?

Впрочем, и корона-то больше не венчает Элмару. Теперь мужчины должны выбирать, кто будет править страной. Что-то такое. В подробности Элис не вдавалась — зачем ей?

Забивать этим голову — неприлично тоже.

— Эй, малышка! — вдруг раздаётся в стороне слегка заторможенный, пьяный клич, хлопает дверь, и на крыльцо какого-то заведения выходят трое парней. — Давай к нам! — пока ещё только машет ей один, не спускается.

Остальные улыбаются, собираются закурить, в сумерках вспыхивают красные огоньки. Лампа над дверью покачивается из стороны в сторону тихо при этом поскрипывая. Парни переговариваются. Раздаются смешки. И очередной громкий вопрос, после которого тот, что окликнул её, ступает вниз по ступеням:

— Сколько? Мы не обидим, только скажи.

Элис в ответ издаёт словно бы мышиный писк и, подобрав полы грязного плаща, срывается прочь, угождая в каждую лужу и спотыкаясь о каждый камень.

Ужасно…

Нужно было снять комнату и отправиться к замку поутру, но ведь одна лишь захудалая койка может стоить и волка, а Элис редко когда собак-то в руках держала.

Да и там, в незнакомом месте, могло бы случиться нехорошее, и никто бы ей не помог.

Она уже не понимает, гонятся ли за ней ещё или нет, но, завидев графский замок, облегчённо выдыхает.

Вряд ли за ней увяжутся до этого «очаровательного» места.

Семейству Оуэнов ещё несколько поколений назад пожаловали титул, земли, несколько замков. Но всё, что от этого осталось — готическая развалина с дурной славой и явно прожорливыми, очень прожорливыми печками. Ну и толикой магии, и вот как раз её и боятся люди.

Ведь она может связать человека по рукам и ногам и не выпустить из каменных стен.

Элис не боится, ведь уже связана с этим местом и его хозяином.

Куда больше страшит слава бывшего графа — говорят, замок свёл его с ума и заставил убить жену… За что Оуэн и отсидел десять лет.

Элис передёргивается, поправляет коралловый беретик на золотых волосах и стучит в тяжёлую дверь.

Кулачком выходит слишком тихо, так что в ход идёт мысок, а затем и пятка, сапога.

И граф, наконец, открывает ей.

Встрёпанный, с падающими на будто выбитое из камня лицо тёмными, каштановыми волосами, одетый в простые штаны и какой-то растянутый свитер (или в то, что когда-то являлось им…), с мерцающим жёлтым отблеском в карих глазах.

Он смиряет Элис колким, недовольным взглядом, а затем переводит его ей за плечо с таким заинтересованно-удивлённым видом, будто уверен в том, что одна она прийти не могла, и там кто-то стоит.

Стоит, но почему-то, каким-то образом, скрыт от него.

— Хм…

Она откашливается в кулачок, опустив глаза и отчаянно краснея в попытке привлечь к себе внимание.

— Здравствуйте, эээ… Добрый вечер? — всё же поднимает на него взгляд.

Быть может, он уже знает о том, что замок призвал её служить, и не подумает ничего дурного, как те господа?

Но так и не скажешь, что он понимает. Граф смотрит на неё выжидающе, остро изогнув бровь. И нетерпеливо вздыхает. Становится понятно, что Герберт не просто сонный — он пьян.

— Меня зовут Элис Богард, сэр, я племянница миссис Смит… И как вы, должно быть, знаете, она умерла несколько дней назад.

— Не знаю… — отступает он, однако не спешит впускать её. — Соболезную. Так это… Поэтому в помещении так пыльно? Ой, хотя… — хмурится он. — Несколько дней всего прошло, да? Не должно тогда… Эм, я… не о то совсем, — зевает в изгиб локтя, — говорю.

— Тётушка прекрасно следила за замком! — Элис вскидывает подбородок. — И так как она была родовой слугой, замок призвал меня на её место, ведь я — ближайшая родственница. Понимаете? — спрашивает с надеждой и опаской. — Теперь впустите?

— Не-а, — ухмыляется он, — домой иди, — и собирается закрыть дверь.