Его тело мгновенно дало ответ и предложило вполне предсказуемое желание. Он обдумал его и отклонил. Отныне Пейшенс принадлежит ему, он должен заботиться о ней. И оберегать, что в настоящий момент означает создавать видимость, будто ничего не произошло. Недопустимо, чтобы в комнату ворвалась горничная и застала их в одной постели.

Недовольно поморщившись, Вейн перекатился на край. Пейшенс не проснулась. Он любовался ею, упивался ее красотой, вдыхал ее восхитительный аромат. Потянувшись, чтобы убрать локон с ее лба, замер. Если он дотронется до нее, она может проснуться. И вряд ли тогда у него хватит сил уйти. Он грустно вздохнул.

И бесшумно выбрался из кровати.

Утром по дороге в столовую Вейн завернул к Минни. При виде его у нее на лице отразилось неподдельное изумление, сменившееся подозрением. Однако Вейн не дал ей засыпать себя вопросами и с наигранной небрежностью сказал:

— На полпути я сообразил, что лондонская встреча менее важна, чем мои дела здесь. Поэтому я вернулся.

Минни скептически прищурилась:

— Вот как?

— Вот так. — Вейн заметил, как Минни переглянулась с Тиммз, осведомленной, естественно, о его отъезде. Зная, что они могут подвергнуть его невыносимой пытке, он коротко поклонился обеим и добавил: — Так что оставляю вас наедине с вашим завтраком и отправляюсь на поиски своего.

Он вышел из комнаты раньше, чем дамы пришли в себя от изумления, не дав им возможности подразнить себя.

В столовой Вейн, как обычно, обменялся приветствиями с джентльменами. Все, кто завтракал вне своих апартаментов, были в полном сборе, за исключением Пейшенс. Подавив усмешку, он наполнил тарелку и сел за стол.

Вейн с раннего утра пребывал в приподнятом настроении, поэтому с добродушной улыбкой слушал рассуждения Эдмонда о последней сцене пьесы и даже сделал серьезные и существенные замечания. Придя от них в восторг, драматург опрометью бросился из комнаты, горя желанием усладить свою требовательную музу.

Потом Вейн обратился к Джерарду. Юноша, улыбнувшись, ответил:

— Сегодня я собираюсь начать новый этюд. Мне всегда хотелось нарисовать руины так, чтобы в перспективе были видны развалины покоев настоятеля. Эта часть руин редко бывает освещена под нужным углом, но сегодня именно такой день. — Он допил кофе. — Нужно успеть схватить самое главное до обеда. Как насчет верховой прогулки во второй половине дня?

— Непременно, — улыбнулся ему Вейн. — Вам не следует проводить все дни, всматриваясь в камни.

— Я ему говорю то же самое, — буркнул Генерал и заковылял из столовой.

Джерард последовал за Генералом, предоставив Вейну созерцать кроткий профиль Эдгара.

— Жизнь какого из Беллами вы сейчас исследуете? — поинтересовался Вейн.

В тишине явственно прозвучало презрительное хмыканье Уиттикома. Он отпихнул свою тарелку и встал. Улыбка Вейна стала еще шире, и он ободряюще подмигнул Эдгару.

Эдгар с опаской покосился на Уиттикома и повернулся к Вейну только тогда, когда его грозный соперник покинул столовую.

— Сейчас, — признался он, — я приступил к изучению жизни последнего епископа. Как вам известно, он тоже был членом семьи.

— Да?

— Скажите, — поднял глаза Генри, — а это место, я имею в виду аббатство, оно действительно имеет такое большое значение, как утверждает Колби?

— Ну… — И Эдгар принялся рассказывать о том, каким было аббатство Колдчерч до Распущения.

Хотя его повествование было кратким и сжатым, оно произвело впечатление и на Вейна, и на Генри.

— Вернусь-ка я к своей работе. — Эдгар с улыбкой встал из-за стола.

И оставил Вейна и Генри одних. Когда в столовую, громко шурша юбками, вошла Пейшенс, благодушие Вейна распространилось до того, что он пообещал Генри ответную партию в бильярд, которой тот так долго домогался. Счастливый, как щенок, Генри встал и улыбнулся Пейшенс:

Пойду проведаю матушку. — Кивнув Вейну, он вышел.

Опьяненный любовью, размягченный собственным добродушием, Вейн развернул стул так, чтобы видеть Пейшенс, накладывавшую себе еду в тарелку, и сел. Пейшенс заняла свое обычное место, и от Вейна ее отделял только пустой стул Джерарда. Одарив его улыбкой и бросив предостерегающий взгляд, она приступила к еде. К целой горке всевозможных яств.

Вейн наблюдал за ней с непроницаемым видом, потом сказал: